четверг, 30 июня 2011 г.

Тени исчезают в полдень.

Наряду с достоверным описанием проблем российской деревни, в произведениях А. С. Иванова встречаются такие штампы советского периода, как связь троцкизма с нацизмом и царской охранкой (в романе «Вечный зов») или изуверский характер христианских сект и религиозных организаций типа «Свидетелей Иеговы» (в романе «Тени исчезают в полдень»). 
Было самое начало июня 1960 года.
Глава 12
Большаков помолчал, вернулся к столу, сел.
— В общем, ему и самому живется несладко, — продолжал Большаков. — Но я верю, что в конце концов мужик найдет себя, займет свое место в жизни. Настанет день — сам придет к людям, объяснит все. И потому, Петр Иванович, ничего не надо...
— Ты думаешь, придет? — переспросил Смирнов.
— Я верю в это, — повторил Большак
Солнце, видимо, рассеяло туман и стало пригревать, потому что мерзлые оконные стекла начали оттаивать сверху. На подоконниках уже накопились озерки прозрачной талой воды. В этих озерках плавали узкие тряпочки, концы которых спускались с подоконников в подвешанные снизу бутылки. По тряпочкам в бутылки с тихим звоном скапывала натаявшая вода. Капельки капали так же равномерно, как секунды.
— Ну хорошо, — проговорил после минутного молчания Смирнов. — Ладно, Захар Захарыч, с заметкой подождем. Но... знаешь, почему я так подробно расспрашиваю тебя про Курганова и Морозова?
— Не знаю. Я думал — так, случайно зашла беседа.
— Видишь ли... В последнее время по всей области зашевелились сектанты. И у нас в районе есть уже случаи с пятидесятниками, иеговистами*...
Захар сдвинул вопросительно брови.
— А жена-то Морозова... да и жена Фрола, говорят, похаживают в молитвенный дом, — продолжал Смирнов. — Вот я невольно и подумал: а только ли жены? Может, и мужья...
— Час от часу не легче! Да ты что?! — воскликнул Большаков.
— А что же? Вон Уваров твой...
История с пожилым колхозником из ручьевской бригады Исидором Уваровым произошла недавно. Недели две назад его вызвали в военкомат, чтобы уточнить и записать в учетные воинские документы все данные о составе семьи. Порог военкомата он перешагнул робко, осторожно присел у стола. А потом вдруг выхватил из рук работника военкомата все учетные документы, изорвал их в клочья, бросил на пол, принялся топтать, выкрикивая
— Не буду больше оружия брать в руки! Грех убивать себе подобных! Не буду, не буду... Мне времени не хватит прошлые грехи замолить.
Большая семья Уваровых жила на краю Ручьевки тремя домами. Глава рода, старик Евдоким, своего хозяйства не имел и жил по очереди то у одного, то у другого, то у третьего сына. На каждой уваровской усадьбе свирепые псы, в каждом доме коптилки, хотя в селе есть электричество, у каждого Уварова куча грязных, оборванных, испуганных, как зверьки, детей.
Исидор Уваров когда-то был веселым и общительным человеком, в Отечественную успел достаточно повоевать, домой вернулся старшим лейтенантом. Но теперь был хмур, неразговорчив, любил уединение. Колхозники объясняли это тем, что осенью сорок четвертого года в Светлихе утонул сын Исидора Ленька, семнадцатилетний долговязый парень, неоднократно бегавший в военкомат с просьбами как можно скорее отправить его на фронт. Старик Евдоким поднял тогда шум на весь район. Леньку искали в Светлихе несколько дней, но так и не нашли.
Исидору все сочувствовали — шутка ли, так нелепо и бессмысленно потерять сына, первенца... Но ожидали, что пройдет время, горе притупится и Уваров отмякнет.
Однако время шло, а Исидор становился все замкнутее. Да и весь уваровский род с каждым годом становился все нелюдимее. Сперва одну, потом другую, наконец и третью усадьбу они огородили глухими заборами. За толстыми воротами забрякали цепями свирепые псы. И вот недавно...
Дело на Исидора Уварова передали в суд. Суда еще не было, чем он кончится — неизвестно, но говорят, что Исидор не признает на следствии себя ни иеговистом, ни пятидесятником, на все вопросы отвечает односложно: «Вера наша такая — и все... Божья вера».
— Да-а... Вот это вопрос ты мне задал, — промолвил Захар. — Да нет, не может быть... Жена Устина — другой вопрос. Но она баптистка. Правда, большой разницы между баптистами и пятидесятниками, кажется, нет. Секта пятидесятников более изуверская — и все. Но мы строго следим за нашими баптистами. Степанида, верно, иногда заглядывает в молитвенный дом. Но чтоб Устин с Фролом сами... Нет, я бы знал... У тебя что, факты есть?
— Фактов нет... Вот я и приехал за ними. Надо бы в газете по религиозникам ударить.
Большаков потер лоб, снова встал, прошелся из угла в угол по кабинету.
— Смутил ты меня, Петр, признаться. Хоть и не укладывается в голове, да, может, за нашей всегдашней суматохой и не все видим, что под носом делается... А факты... Изуверств у наших баптистов никаких не замечается. Основные клиенты Пистимеи, ты знаешь, дряхлые старухи. Община ее давным-давно, считай, с самой войны, не растет. Но один факт у нас вроде есть...
Захар сел на прежнее место, опять потер лоб.
— Черт, а ведь не дает мне покоя твоя догадка... Особенно насчет Устина. Вот будет трансляция, как говорит Антип... Да, а факт, говорю, есть один, но... В общем, Клавдия Никулина...
— Никулина?! Жена Федора Морозова?! — удивленно воскликнул Смирнов. — Что же она, к баптистам ходит?
— Пока до этого не дошло вроде. А сами старушонки, имею слух, похаживают к ней. Давненько, видать, охмурять бабу начали. Воспользовались, сволочи, великим женским горем. Прошлым летом затащили-таки в свое логово. Мы с Корнеевым случайно там ее обнаружили... Слово дала, что больше ни ногой туда. Но Пистимеины богомолки не отстают от нее, вьются вокруг, как комары.
— Неужели нельзя отпугнуть их?
— Пробуем. Да ведь часового у дверей Никулиной не поставишь...
— С самой Клавдией говорил?
— А как ты думаешь?
— И что?
Захар помолчал.
— Плачет. «Тяжело, говорит, мне». Мы и без того знаем, что нелегко. Клянется, что в молитвенный дом не пойдет. Может, и не пойдет. Да в том ли дело...
— Я с ней тоже обязательно потолкую как-нибудь.
— Потолкуй, — согласился Захар. — Но если бы так просто было — разговорами или там лекциями, статьями... Не тот сорняк, который можно выдернуть, раз нагнувшись. — Захар встряхнул головой. — Но так просто мы ее не отдадим, драться будем. Главное, что не проглядели. А в статье... Я бы не советовал, Петр Иванович, упоминать о ней сейчас. Попросту говоря, это оглоушит ее, и потеряет баба совсем голову, нырнет в самый омут. Понимаешь?
— Да, да, — задумчиво откликнулся Смирнов.
— Вот и добро... Ну, так что там за случаи с этими иеговистами? Это, кажется, подпольная... и скорее политическая организация, чем религиозная секта...
— Да, эта самая, — кивнул Смирнов. — А случаев несколько. И что самое страшное — к детям щупальца протянули. Одна девчонка в районной средней школе собрала подруг и начала их убеждать: Христос уже ходит незримо по земле и занимается подготовкой к священной войне — армагеддону, давно ходит, с тысяча девятьсот восемнадцатого года. В этой войне против сил сатаны будут сражаться сто сорок четыре тысячи воинов. Сейчас наступили, мол, последние дни перед битвой... Учительница одна услышала это. Оказалось, родители девочки, закоренелые иеговисты, организовали целый кружок — «килку», по-ихнему. «Килку» эту накрыли во время переписки журнала «Башня стражи». Есть такое издание «Общества свидетелей Иеговы», обязательное пособие для иеговистов при изучении Библии. Печатается в Соединенных Штатах Америки и других странах, на многих языках.
— Интересные действительно дела, — промолвил Захар.
— А в одном селе нынче летом исчезли вдруг двое парнишек, — продолжал Смирнов. — Родители объяснили, — в гости к родственникам куда-то отправили. Прошел месяц, другой — не возвращаются. В школу пора — их нет. Школа и подняла шум, — подозрительно. Оказалось, родители-иеговисты отправили детей на выучку к своим единомышленникам аж в Молдавию... Теперь вот история с Уваровым. Не разобрались пока, иеговист он или пятидесятник. Но ясно одно — сектант какой-то.
— Черт, а мы, понимаешь... Прохлаждаемся мы тут, выходит, — проговорил мрачно Большаков. — У тех же Уваровых сколько раз я бывал...
— Что ж — бывал! Я тоже знаю их, разговаривал не раз со стариком Евдокимом. Насквозь он не просвечивается. А секты обе тайные, глубоко законспирированные. Иеговисты, например, целые типографии иногда прячут. В Томской области недавно одну такую типографию накрыли. Печатала журнал «Башня стражи» на украинском языке. На Украине делали перевод, пересылали рукописи в Томск, а оттуда обратно готовые журналы. Так что по разговорам иеговиста иногда не определишь. Сами они никогда в этом не признаются, пока за руку не схватишь.
— Ну поглядим, чем кончится с Уваровым, — сказал Большаков, — С Уваровых этих, с Пистимеи, с Устина теперь глаз не спустим.
В это время открылась дверь, и вошел Устин Морозов. Вошел, окинул взглядом обоих — Большакова и Смирнова, кисло усмехнулся. Вероятно, он слышал последние слова председателя.
— Что это ты, Устин Акимыч? — спросил Смирнов. — Нездоровится, что ли?
— Извиняйте, коли помешал, — скривил губы Морозов, прошел через весь кабинет, но не сел на стул, а опустился почему-то на корточки, упершись спиной в стену, достал кисет и стал вертеть папиросу. — А насчет здоровья — благодарствуем. Какое теперь здоровье...
Захар глядел на Устина так, словно видел его впервые.
— Распишешь, поди, в газете-то про нас? — спросил Морозов у Смирнова, с трудом вытаскивая толстыми, негнущимися пальцами спичку из коробки. Прикурил. Самокрутка затрещала, словно Устин зажег на папиросу, а свою бороду. — Коровенки, мол, дохнуть в «Рассвете» начали...
— Распишу. Только... про жену твою, про ее молитвенный дом, — сказал Смирнов, ожидая, какое это произведет впечатление.
Но Устин, к его удивлению, отнесся к этим словам совершенно безразлично, даже сказал:
— Валяй покрепче. Она мне самому, холера, все печенки испортила. Дочку, стерва Божья, своей заразой заразила.
— А ты куда смотрел? — спросил Смирнов.
— Что я? Я с греха с ней сбился. В карман Варьку, что ли, зашить да с собой таскать?
Наступила пауза, и Захар проговорил, отряхнув прочь все другие думы:
— Ну ладно... Что, Устин, членам правления скажем сейчас?
Морозов молча курил. Черные глаза его смотрели на огонек папиросы холодно, равнодушно.

Глава 19
— Н-но, пошевеливайся! — прикрикнул Устин на лошадь, повернул голову к Смирнову, оглядел его так, что Смирнову стало неудобно.
— Так что же все-таки непонятно тебе?
— Как тебе объяснить? Только ты не смейся. Может, я и глупый, как пень. Какая такая... как это?., закваска, что ли, в тебе? Жить тебе, по слухам, без веку год-полтора. Свое, слава Богу, кажись, сделал, теперь пенсию получаешь, хорошую, однако... Так какая такая сила? Или, попроще, какой такой смысл... ради которого ты... Э-э, черт! Слов не хватает.
Смирнов был удивлен, кажется, так, как никогда еще не удивлялся. Морозов говорил тихо, не торопясь, вдумываясь в каждое слово и точно каждым обжигаясь. Петр Иванович чувствовал, что Морозов действительно хочет докопаться до какой-то истины. Морозов, про которого только вчера Смирнов высказывал догадки, не иеговист ли он, не мракобес ли пятидесятник! Неужели... неужели с этой целью он поехал с ним? Если так, зачем ему, Морозову, эта истина? Раздумывая обо всем этом, Смирнов медленно говорил:
— Видишь ли... Иринка Шатрова, я думаю, все же понимает. Она еще молода, конечно, но...
— Хе... Значит, мне заново родиться надо?
— Да нет, не об этом я хотел. Ты задал такой вопрос, что сразу и не ответишь... И Федор вот твой знал...
Устин, видимо, замерзнув, плотно запахнул полы полушубка, наглухо застегнулся.
— Да, знал. Хороший человек был! — продолжал Смирнов. — А сколько их, хороших, перестало радоваться, погибло, не нарадовавшись жизнью. Вот чтобы не повторилось то, что с Федором, чтобы...
— П-понятно! — почти выкрикнул вдруг Морозов зло, со свистом взмахнул бичом, огрел лошадь. — Э-э, падаль облезлая, заснула совсем... Шевелись...
Устин стегал лошадь до тех пор, пока она не перешла в галоп. И только тогда успокоился, отвалился на заднюю спинку кошевы, тяжело задышал, будто погоняли сейчас бичом его самого.

Глава 27
Пистимея выпила две чашки густого, черного чая, отодвинула от себя нетронутое варенье и пирожки с сушеной малиной. Две девушки, что накрывали вчера вечером стол для Демида с Устином, поспешно начали мыть посуду.
— Что так, сестрица? — участливо спросила пожилая женщина, собиравшая вчера осколки разбитой Устином рюмки, мать этих девушек. — Покушала бы перед дорожкой.
— Не хочется что-то... Где Семен-то? Позови-ка.
— Ну, ин ладно, я малинки сушеной сейчас пошлю Марфушке на заезжий двор, она в сани вам уложит. Хорошая у нас нынче малина была, насыпь насыпью, — И повернулась к дочерям: — Ну-ка, кликните там батьку! Не слышите, что ли, кто зовет... Потом полы начинайте по всем комнатам мыть да к студии[4 - Студия — кружок по изучению иеговистской литературы, состоявший обычно из пяти-десяти сектантов.] готовьтесь.
Через несколько минут вошел низкорослый, давно не бритый, с тупым подбородком человек, в котором Устин вчера по голосу узнал нищего, приходившего к ним в Зеленый Дол. Звали его Семеном Прокудиным.
— Ну? — приподняла голову Пистимея.
— С полчаса назад подходил к дверям — почивают Дорофей Трофимыч. Пойду еще взгляну.
Семен ушел. Пистимея помолчала и спросила:
— На студии-то Дорофей Трофимыч, что ли, проповедь говорить будет?
— Ага, сами самолично... К вечеру велели собрать братьев и сестер во Христе.
— А не опасно?
— Так ведь Христос с нами. Какой-то новый документ изучать будем. Очень уж важный, говорят Дорофей Трофимович, сами разъяснять станут...
— У Селиванова Митрофана все собираетесь?
— Ага, у него.
— Менять бы места занятий-то. Не дай Бог, приметят...
— Да, это верно. Хотя и то сказать — у Митрофановых дом в тихом, удобном месте стоит...
Опять вошел Прокудин, кивнул Пистимее головой:
— Идемте. Звали.
Демид сидел за пустым столом. Едва Пистимея вошла, он поднялся, шагнул навстречу, раскинул руки, обнял ее за плечи:
— Здравствуй, здравствуй, Пистимея... Сколько лет, сколько зим! Вот уж рад я встрече... Всемогущ и благосердечен бог наш Иегова, способствовавший встрече!
— Здравствуй... Демид, — несколько растерянно произнесла Пистимея.
Демид нахмурился, сказал:
— Дорофей я, Кругляшкин. Давай уж старые имена не вспоминать. Ты не обижайся. — Он взял ее за правую руку. — Семен Прокудин надежный пионер, проверенный слуга святой охраны. Он подслушивать не будет. Да ведь... и стены уши имеют. А моего имени никто не должен тут знать...
Пистимея хотела отнять руку, но Демид удержал ее, разглядывая обрубленные пальцы...
— А не пойму все-таки, Пистимея, зачем тогда ты... Ведь без руки была бы сейчас.
Пистимея чуть скривила сухие губы:
— Зачем бы я стала руку себе рубить... Я ведь знала, что он... Устин мой перехватит топор или оттолкнет меня от чурки. Шутка ли — с безрукой женой потом жить! По глазам все читала у него. Он и толкнул. Да... вывернулся как-то уж топор у меня, когда он толкнул. Это уж случай. А кто случай предусмотрит...
— Да... Ну, проходи.
Пистимея нерешительно прошла к столу, села на краешек стула. Демид сел напротив. Некоторое время молчали. Демид поглядывал на Пистимею выпуклыми глазами, а она то клала на стол, то убирала свои руки.
— Давай-ка я вот что сперва скажу, Пистимея, чтоб... не стесняться нам, — усмехнулся Демид. — Было время — ты командовала, я каждого твоего слова слушался, каждую твою волю исполнял, ни о чем не спрашивая. Да и как было не слушать — подохли бы все в те поры. Премного благодарен тебе за все. А теперь уж...
— Да понимаю я, не без ума ведь, — сдержанно проговорила Пистимея. — Что же, времени-то немало прошло. Многое переменилось.
— Да, время... Но... — Демид еще раз, но теперь снисходительно, усмехнулся, мотнул куда-то в сторону головой. — А в общем, и сейчас, как видишь, слушаюсь я тебя. Говорил вчера с Устином. Верно, совсем начал сдавать мужик. Это ты хорошо придумала, ко мне его... Да ты вообще горазда на придумки. С баптистами этими, например...
— Нужда научит хитрости, — промолвила Пистимея, — Захарка Большаков во все глаза ведь глядит. Чуть что почует, так...
— У нас, в краевом комитете[5 - Краевой комитет — высший руководящий орган «свидетелей Иеговы» в стране. Иеговистская секта — глубоко законспирированная, скорее политическая, чем религиозная, организация. Ее деятельность в СССР запрещена. Международный центр Общества свидетелей Иеговы находится в США, в Бруклине (пригород Нью-Йорка). Ответвления общества существуют более чем в ста странах.Бруклинский международный центр разделил весь земной шар на десять «зон», в каждой из которых действует так называемое бюро.Каждая «зона» делится, в свою очередь, на восемь-десять «отделов», созданных по государственно-территориальному признаку. «Зоны» и «отделы» возглавляются особо доверенными лицами бруклинского центра, руководящими работой иеговистских организаций в одной или группе смежных стран.Так называемый «краевой комитет» иеговистской подпольной организации в Советском Союзе непосредственно подчинен «бюро Восточноевропейской зоны», находящемуся в Польше, а также активно поддерживается «бюро Среднеевропейской зоны», которое находится в Висбадене (Западная Германия).«Краевой комитет» состоит из небольшой, глубоко законспирированной группы проповедников-профессионалов, имеющих большой опыт нелегальной политической работы. Члены «краевого комитета» нелегально разъезжают по стране, организуя деятельность иеговистских организаций на местах.Далее структура иеговистской организации имеет следующие формы. «Краевому комитету» подчиняются два окружных зональных «центра» — западный и восточный, на которые разделена территория Советского Союза. Каждому «центру» подчиняются так называемые «стрефы», или «обводы», объединяющие «свидетелей Иеговы», проживающих в одной или нескольких областях.«Стрефам» подчиняются «отделы», осуществляющие руководство «свидетелями Иеговы» одного или нескольких районов. «Отделы», в свою очередь, состоят из «групп», объединяющих низовые кружки («килки») иеговистов одного или нескольких населенных пунктов.Все «килки», «группы», «отделы», «стрефы» и окружные зональные «центры» возглавляются более или менее опытными организаторами со значительным стажем подпольной работы — так называемыми «слугами». Члены «краевого комитета» считаются высшими «слугами» «свидетелей Иеговы».«Слуга» нижестоящей организации имеет связь со «слугой» только первой вышестоящей. Но чаще всего он не знает ни имени, ни фамилии своего вышестоящего «слуги», так как связь осуществляется преимущественно через «пионеров» (курьеров), называемых «слугами святой охраны».«Пионеры» — особо привилегированные и преданные иеговисты, в совершенстве постигшие искусство конспирации, тщательно оберегаемые и щедро оплачиваемые люди.]... словом, все высшие слуги Общества свидетелей великого и всемогущего Иеговы высоко оценили твою выдумку. Сам Николай Демьяныч [6 - Ц ы б а Н. Д. — активный иеговистский организатор, бывший руководитель «краевого комитета». В 1946 году с санкции бруклинского центра был переброшен из Польши в СССР под видом репатрианта. Арестован в 1952 году.] дал потом распоряжение: слугам отделов, групп и килок, где возможно или необходимо, действовать, как ты...
— Что ж, спасибо, — сдержанно проговорила Пистимея. — Ты-то как? Каково жил? Ведь, кажись, года за три до войны и след твой канул... лет этак на десять... нет, на двенадцать даже. Уже в сорок девятом весточку о тебе Семен принес. Удивилась я, признаться, что ты... в Иегову уверовал.
— Так ведь что... Всяко жил. В тридцать восьмом попался-таки я, угодил за решетку. Обо всем дальнейшем, до самого конца войны, я вчера Устину рассказал. Спросишь у него. Потом в Германии я нырнул в это Общество свидетелей Иеговы. Огляделся — ничего, хорошее общество. Тут и уверовал. Кто я да что я — таиться не стал. В этом только спасение мое было. И не ошибся. Обнюхивали меня несколько месяцев с разных сторон какие-то люди — то очкастые, то лысые, то старые, то молодые. И оказался я... в самой Америке, в городе Нью-Йорке, в Гнилом Аду.
Пистимея непонимающе взмахнула ресницами.
— Это мы так про себя звали духовное заведение, в котором я стал учиться. По-настоящему оно называется «Библейская школа башни стражи Гилеад». По правде если сказать, не знаю, отчего ее прозвали Гнилым Адом. Жили мы райски. Может, больше и не придется так пожить. Сам господин Натан Кнорр[7 - К н о р р Н. Г. — президент Международного общества свидетелей Иеговы.] лекции там почитывал. Да... а потом меня перебросили в Польшу — там есть такое бюро Восточноевропейской зоны, которому подчинен российский Краевой комитет. А из Польши меня уж тайным путем через границу в Россию перебросили, в этот самый комитет, под начало Николая Цыбы... Очутясь в России, я первым делом тебе весточку. С тех пор вот и служу, вот и езжу по долам и весям. Давненько собирался сюда, в родные места, да все недосуг. И потом — боязно все-таки. Сколько лет прошло, а вдруг да кто признает ненароком. На свет уж носу не показываю.
— И все-таки... зря, может, — чуть поежилась Пистимея. — Не надо бы, может, приезжать. Если нужда какая, пионеры есть.
— Нет, надо! — чуть погромче проговорил Демид и легонько пристукнул ладонью по столу. — Отчеты твои мы всегда получали регулярно и, говорю, много довольны были. Но, должен сказать, вместе с тем твои отчеты все-таки легковаты всегда. Мало изучаете с братьями и сестрами нашей духовной литературы, а ведь мы ее посылаем вам в достатке и регулярно. Совсем почти не приобщили за последние годы к святой армии великого Иеговы новых людей... Да и отчеты стали поступать все реже... Сдавать ты стала, Пистимея... Пистимея слушала, поблескивая глазами, обиженно поджав губы.
— Я не в одного Иегову верю. У меня и баптисты, и пятидесятники, и адвентисты... и другие. Собственный муж вот, например. На всех надо время. Назначайте другого слугой отдела. У меня и без того дел хватает. Как и без вас, до самого сорок девятого года хватало. Тут у нас, слышала, объявились истинно православные христиане. Надо будет понюхать, что за люди. Это мне ближе. Я ведь как-никак из православных была...
— Ну, обиделась... — помягче сказал Демид. — Негоже нам так-то... И другого не будем назначать. У тебя связи, опыт...
Демид встал, вышел в соседнюю комнату, принес пачку журналов и брошюр, положил возле себя на стол.
— Видишь ли, Пистимея, — негромко начал он, — и нам, свидетелям Иеговы, все другие... все братья и сестры других вероучений тоже недалеки. В конце концов, все они Христа в душе носят, его слова памятуя: «Кто не со мною, тот против меня», — все служат Богу. И всех надо действительно поощрять, поддерживать и... направлять. Направлять. И вот здесь-то я и хотел бы кое о чем серьезно потолковать с тобой, для этого и вызвал. Мы не должны сейчас упускать из-под своего влияния ни одного человека, ни одного не должны терять. А практика показала — баптисты, адвентисты седьмого дня, истинно православные христиане, даже пятидесятники и хлысты чаще и... легче, что ли, поддаются мирским соблазнам, уходят из сект. Наша организация возвещателей царства Божия, благословенная самим Иисусом Христом...
— Говорил бы попроще, как в прежние времена, — поморщилась Пистимея. — Ведь мы одни. А пышные слова для сегодняшней проповеди побереги.
Демид глянул на Пистимею, кивнул удовлетворенно:
— И верно. Так вот, секта иеговистов, как говорят у нас в советских газетах и журналах, самая реакционная... Люди из нашей секты выходят редко, потому что... Ну, сперва, может, и верят многие нашему учению, а потом... потом просто боятся. Шутка ли — состоять в антисоветской политической организации. Так вот, Пистимея, надо этот страх у всех искусно подогревать, укреплять. А людей из других сект надо стараться перетаскивать в наше Общество свидетелей. Это сейчас будет твоей главной заботой.
— Да перетягиваю, сколь сил хватает. Та же Зинка Никулина ведь недавно еще у хлыстов была.
— Знаю, как же... Я говорю — еще порасторопней теперь нам работать надо, и всех, кого только можно...
Демид поглядел в выцветшие глаза Пистимеи, стараясь прочесть, как она воспринимает его слова. Но глаза старухи ничего не выражали. И вся она сидела бесстрастная и холодная, как камень.
— Ведь почему краевой комитет озабочен этим? — продолжал Демид. — В последние годы мы понесли большой урон. Арестовали Николая Цыбу и его первого помощника Марию Вертельник, выследили много других членов краевого комитета. Я вот не знаю, как, каким чудом еще цел. Совсем уж недавно провалились стрефы в Закарпатской, Львовской областях, в Молдавии, на Севере. В Воркуте разгромили наши теократические курсы[8 - Bopкутинские теократические курсы — бывшая подпольная школа для подготовки иеговистских проповедников. В течение некоторого времени на этих курсах регулярно обучалось по 35 человек. Курсы действовали по программе, полученной из Западной Германии.]. Да и вокруг вас тут... неважные дела. Вскрыты многие наши организации на Алтае, в Томске, в Иркутской области. Там у нас своя типография была. Да, пропала типография, людей поарестовали... Хорошие кадры свои потеряли. Надо пополнять. Я за тебя, признаться, боялся... ничего, Бог пронес...
Демид из лежащей перед ним стопки взял тонкую брошюрку в невзрачной серой обложке, задумчиво полистал, не глядя в нее, и захлопнул. На ее обложке Пистимея прочла: "Организационные указания для возвещателей царства. Издатель: «Вата Товер Библе анд трант соцет. Бруклин. Нью-Йорк, США».
— Вот такие у нас дела, Пистимея, — проговорил Демид, втянул нижнюю губу в рот и принялся сосать. — Вот почему сейчас нам нужно оживить как только можно работу всех низовых групп и килок. Это сейчас наша главная задача... Да ты об этом письмо получала.
И снова принялся за губу. «Господи, чего это он, где научился?» — подумала брезгливо Пистимея.
— Как же, получала... Кое-чего сделала. И... раскрыли несколько кружков. На Исидора Уварова вон дело в суд, говорят, передали.
— Ну, судить его не будут... Поманежат да отпустят. У них... хе-хе... гуманность. Одурманенный, мол, человек... Другое дело — нас бы с тобой застукали...
Пистимея снова поежилась, и Демид заметил это.
— Да, наше дело уж такое! — строго сказал он. — Гуманностью ихней нам надо пользоваться как можно шире. Это раз. И второе — надо сейчас еще глубже уйти в подполье. Как можно глубже — в этом спасение организации... и лично наше с тобой. У курьеров твоих пароли есть?
— Да какие пароли? С Богом придут, с Богом уйдут.
— Вот то-то и оно. Плохо это дело у тебя поставлено. Сейчас мы пересматриваем всю систему святой охраны. Пионерами назначим новых, особо проверенных и перепроверенных слуг. Приходить к тебе будут теперь всегда новые, незнакомые люди. Не только нищие, но в любом одеянии и обличье. Пароль для руководителей отделов — по евангелиям. Ну-ка, откуда это: «Ибо многие придут под именем моим и будут говорить: „Я Христос“, — и многих прельстят»?
Пистимея чуточку подумала.
— Из Матфея, глава двадцать четвертая, стих пятый.
— Верно. Так вот, от двадцати четырех отнять пять — сколько будет?
— Девятнадцать.
— А если к пяти прибавить последнюю цифру главы?
— Глава двадцать четвертая... Четыре к пяти — девять выходит.
— Значит, с этим паролем наш курьер придет к тебе только в девятый месяц года, то есть в сентябре, и только девятнадцатого числа. В любой другой день незнакомый человек скажет тебе другой стих. А ты уж высчитывай, сопоставляй со днем и месяцем. Сойдется все — только тогда приглашай и открывайся.
— Господи! Какие премудрости на старости лет, — вздохнула Пистимея.
— Трудновато, — согласился Демид. — Да ведь нужда заставляет. Для курьеров от слуги отдела к слугам групп полегче — без этих прибавлений и отниманий. Далее, все эти «мамы», «Яны», «пекарни», «овощи»[9 - Иеговисты в переписке между собой, в отчетных документах, регулярно пересылаемых в вышестоящие инстанции, пользуются различными шифрами. Например, «мама» обозначает «краевой комитет» или любой другой руководящий орган. «Ян» — журнал «Башня стражи», «пекарня» — нелегальная типография, «овощи» — отчет о деятельности иеговистов и т.д. Шифры систематически меняются.] отменяются. Теперь... в общем, вот тебе новая инструкция — очень секретный документ, — протянул Демид брошюрку в серой обложке. — В ней новый шифр. Если что, сожгли, сжуй... словом, что хочешь сделай, но чтоб не попала в руки кому не следует. Дается на месяц. Заучить все на память. Ровно через месяц, день в день, за ней придут. Не дай Бог, если потеряется! — зловеще предупредил Демид.
Пистимея взяла брошюрку, спрятала на груди. Демид пододвинул к ней всю остальную стопку.
— Вот свежие журналы «Башня стражи» и другая литература. Журналы, как прежде, размножать только от руки. И — изучать, изучать на студиях. Вообще, говорю, как можно больше усилить проповедническую работу. Главная цель ее — чтоб братья и сестры под разными предлогами, как Исидор Уваров, отказывались выполнять советские законы, уходили от мирских соблазнов, от всяких мирских дел — собрания, выборов, службы в армии. Убеждать, что все это грех. И вдалбливать, не жалея сил и времени, что армагеддон близок, что Иисус Христос уже помечает невидимым крестом мучеников за веру христианскую, помечает тех, кого за верную службу Иегова возьмет с собой в свое справедливое райское царство, остальных же испепелит в прах... В общем — в «Указаниях» все написано. А теперь...
Демид встал. Пистимея тоже поднялась.
— Поговорил бы еще с тобой — ведь столько лет не виделись, и Бог знает, увидимся ли, — да время дорого. Ступай... Серафима. С Устином я еще поговорю. Ну... долгих лет тебе.

Глава 30
— Скажи, бабушка, ну вот ты... Ты счастливая, довольная жизнью. Благоденствие на тебе какое-то. Как это все... пришло к тебе? — спросила задумчиво Зина. — Как его, милосердие-то, заслужить?
Старуха, кажется, не ждала этого вопроса. И тем более обрадовалась, расцвела даже.
— И-и, касатушка ты моя! — воскликнула она. — Да кака ты еще молоденька!
— Что же, мне до старости, что ли, не понять ничего?
— Поймешь, поймешь, родимая, — заторопилась старуха. — Всякие обряды тяжелые — это тьфу, Богу-то они и не нужны вовсе. Христос свой крест отнес на Голгофу, своими страданиями заплатил за все грехи человеческие. Черным по белому это в святом писании объяснено все. А они, хлысты эти всякие, исусовцы... тьфу! — еще раз плюнула Марфа, — вроде и не понимают этого, все заставляют грехи людские страданием замаливать. А Богом надо проникнуться просто, понять его душой. Понять и принять единожды и навсегда.
— Да как, ка-ак? — взмолилась Зина. — Они — Гликерия с Евдокией... Григорий этот — тоже ведь все говорят: проникнуться надо. А как?
Марфа помолчала, будто прикидывая что-то в уме.
— А давай-ка вот что, перепелушка моя, исделаем. Я сведу тебя завтра в одну семью. Обрядов всяких они не совершают, молитв не поют. Они Библию только изучают. Они и приютят на время. А там видно будет...
... Так Зина попала в семью озерского иеговиста Митрофана Селиванова.
Семья состояла всего из двух человек — самого Митрофана да его жены, толстой, неповоротливой, но очень доброй женщины, Екатерины Сидоровны. Впрочем, и сам Митрофан, длинный, как жердь, рябоватый мужчина, был хотя и молчалив, но добродушен и прост.
— Ну-к что, милости просим к нам, — сказал он, поглядев на Зину, когда Марфа объяснила, в чем дело. — Мы завсегда рады помочь человеку в беде. Накорми-ка людей, Екатерина Сидоровна, чем Бог послал, — и засобирался на работу. Работал он где-то в промкомбинате. — А что сынок у тебя, это ничего. Это хорошо даже, сынок-то. Пока он неразумный, мы его в ясельки, в ясельки пристроим. У меня дальняя сродственница няней там работает, она поможет устроить.
На новой квартире Зине было хорошо. Хозяева дали постель (ее матрас, подушка да одеялишко с простынями так и остались у Евдокии с Гликерией, и она махнула на все рукой — пусть пропадет лучше, чем идти к старухам), раскладушку, отвели угол. Они ни о чем не расспрашивали, с первых же дней стали относиться так, будто Зина век жила с ними.
Мальчика Селиванов действительно устроил в ясли.
По вечерам, придя с работы, Митрофан доставал Библию, подолгу сидел с ней, шевеля губами. Видимо, грамоты он был небольшой.
А частенько говорил, прежде чем сесть за свои занятия:
— Ну-ка, мать...
И жена выходила из комнаты, возвращалась, запирала двери на крючок. И только тогда подавала мужу, вынув из-за пазухи, толстую, исписанную четким почерком тетрадь. И снова Митрофан читал, шевеля губами.
Однажды он протянул тетрадь Зине:
— На-ко, почитай.
В тетрадке были переписаны какие-то статьи. Зина остановила взгляд на одной из них. Статья называлась: «Религия в политике означает войну против Бога».
— Что это? — спросила Зина.
— Да ты читай, читай...
Зина стала читать. В статье рассказывалось, как в 607 году до рождества Христова иудеи подверглись нападению и жестокой расправе со стороны Навуходоносора, царя вавилонского. Навуходоносору помогал какой-то бог Иегова, и не только помогал, но и руководил всеми его действиями. Потом же разгневался и жестоко покарал самого Навуходоносора. Таким образом, великий бог Иегова использовал Вавилон, чтобы привести в исполнение суд над своим мятежным народом.
Затем неведомый автор статьи принимался толковать, что во время второй мировой войны коммунисты служили целям демократии, помогая свергнуть Гитлера, но все же это не делает их сторонниками демократии и не исключает того, что демократы когда-либо будут бороться против коммунистов, ибо коммунисты оказывают враждебность христианству. Вот бог Иегова использовал же в своих целях идолопоклонников, а потом уничтожил их...
— Да что это? — снова спросила Зина, ничего не поняв из статьи. — Кто это такой — Иегова? При чем тут... коммунисты?
— Э-э, дочка, — протянул Селиванов, взял у нее тетрадь. — Начнем-ка мы с тобой все сначала... Спрячь ка, мать, журнал.
— Зачем его прятать? — поинтересовалась Зина.
— Видишь ли... Истина — она всегда кровью омывается, — как-то непонятно проговорил Селиванов. — А это ведь не простая тетрадка. Это журнал наш — «Башня стражи». Увидит если его кто...
... Вскоре Зина узнала, что, оказывается, никакой не Иисус Христос, а великий Иегова «один всемогущий бог, вечно живущий и царь вечности», что этот самый Иегова «не рожден, но был создан, следовательно, не имеет начала». А Иисус Христос вовсе не равен Иегове, но является высшим его духовным созданием.
Узнала также Зина, что Сатана когда-то захотел сместить Бога на его небесном троне, за что и низвергнут был с небес. Но Сатана все равно поставил под сомнение всемогущество Иеговы и поклялся отвратить от Бога людей. Но Иегова изложил в Библии главные этапы, на протяжении которых люди убедятся в его всемогуществе и в бессилии Сатаны.
— И вот, — беспрестанно повторял и повторял Селиванов, — всяк, кто понял душевно эту главную идею Библии, будет на прямом и верном пути к своему спасению, а Сатана, как ни бесновался бы, бессилен будет. И придет Христос, и настанет великий день Иеговы, и разразится армагеддон, и будет, как сказал апостол Матфей, та скорбь, какой не было от начала мира доныне и не будет.
Что такое армагеддон, Зина поняла, пожалуй, раньше всего. Оказывается, произойдет рано или поздно в Палестине, близ горы Гар-Магеддон, великая битва между воинами Христа и Сатаны. Христос поразит Сатану и его темные силы, ввергнет их в бездну на тысячи лет, а затем уничтожит окончательно.
Тотчас после победы над Сатаной Христос начнет вершить праведный суд над людьми, тотчас будут уничтожены все, кто не верил в Иегову. Одновременно будут воскрешены все, кто жил праведно, верил и ждал при жизни второго пришествия Христа, хотя бы умерли они и тысячу и больше лет назад. И сотрутся все границы на земле, и будет одно справедливое теократическое государство, и будет управлять им сам Иисус Христос, сын Божий...
— Это как же — на земле? — спросила однажды Зина. — А разве не возьмет нас Христос к себе на небо?
— В том и сущность и величие нашего учения, Зинаида, — сказал Селиванов. — Именно на земле будет царство Божие. А небесный рай и ад — это все глупые сказки всяких иных, поганых религий. Вот, читай это место в «Башне стражи». Видишь, что им за эти сказки будет. «... Иисус Христос... вынесет свой приговор и совершит суд над всеми ложными формами богопоклонения, все ложные богопоклонения будут уничтожены. Нераскаявшийся и необратившийся старый мир идет к своей гибели...» Счастье твое, Зинаида, что успела ты к нам прийти...
«И их, Евдокию с Гликерией, и христа Гришку поразит Господь», — не без радостного удовлетворения подумала тогда Зина.
Понемногу Зина начала понимать, что Общество свидетелей Иеговы — большая организация, разветвленная по всей стране, что где-то, кто-то, откуда-то ею руководит и что она сама попала в один из рядовых иеговистских кружков.
В кружке действительно не было никаких молитв, никаких обрядов. Иногда, правда, собирались по вечерам у Селивановых члены кружка, или килки, как объяснила Зине Екатерина Сидоровна, но они не прыгали, не визжали, не рвали на себе волосы, не царапали лица. Они сидели и потихоньку читали Библию, рукописные журналы «Башни стражи» или безмолвно слушали разъяснения проповедника.
Чаще всего проповеди говорил брат Семен — низкорослый, с тупым подбородком человек. Селиванов пояснил Зине, что брат Семен уважаемый человек в обществе, что является слугой группы, которая объединяет несколько кружков в Озерках, и добавил, что этот Семен, однако, выполняет и еще кой-какие важные поручения общества.
Этот слуга нисколько не походил на Христа Григория. Приветливый, как и Митрофан, он однажды погладил даже отечески Зину по голове, спросил:
— Ну, дочка, нравится у нас?
— Нравится... — несмело ответила Зина.
— Значит, лучше, чем в Ефимкиной секте?
Оказывается, он про нее все знал.
— Ты, брат Митрофан, помогай постичь ей мудрость Иеговы, — сказал Семен Селиванову.
— Как же, как же... И не сомневайся, брат Семен, — ответил ее квартирный хозяин.
— Вот-вот... Журнал наш переписывать давай. Она грамотная, без ошибок размножать будет. А то у нас плохо с журналами, не хватает на всех...
И Зина переписывала, сперва не особенно вникая в смысл того, что переписывает. Но постепенно начала задумываться, особенно когда приходилось ей переписывать что-то вроде этого: «С 1914 года вспыхнули две мировые войны непосредственно в сердце христианства, и во всей земной системе положение вещей ухудшается, а беспорядок увеличивается. Поднялся безбожный коммунистический великан. Он приобрел власть над третью земли, а именно над 900 с лишним миллионами людей. Христианство делает отчаянные усилия держать великана под угрозой не только затем, чтобы он глубже не проник в христианство, но чтобы он не проглотил также нехристианские нейтральные народы мира».
Однажды Зина своим четким каллиграфическим почерком вывела в тетрадке:
«... С тех пор как в 1918 году пришла к концу первая мировая война, языческие народы под водительством бога этого мира — Сатаны находились в походе к их последней битве против царства Божьего. Это означает, что в 1958 году истекло сорок лет с того времени, как они находятся в походе, и ни Лига наций, ни ООН не удержали их от похода и не побудили их сложить оружие перед царством Божьим...»
Вывела и спросила:
— Дядя Митрофан... Так это что же? Эти языческие народы кто? Ведь это... об нашей стране, что ли?
— А ты пиши, пиши, дочка, — улыбнулся всем своим некрасивым, рябым лицом Селиванов. — Пиши да думай. И ответ придет. Ведь божье все это.
— Божье?
— Какое же еще?! Ты пиши знай! — сказал он построже. — Да не болтай... кому не надо. Большое дело тебе доверено.
Зина и без того уже знала, что болтать не положено, что журналы, которые она переписывает, приходят из за границы, из самой Америки, — недаром их так тщательно прячут. Иногда ей становилось от этого не по себе. Но...
Но, как бы там ни было, ей теперь было легко, во всяком случае, легче, чем до этого. А тут еще редактор газеты, Петр Иванович Смирнов, выхлопотал ей вдруг ордер на квартиру.
И Зине совсем стало хорошо. Теперь как страшный, кошмарный сон вспоминались ей Гликерия с Евдокией, Христос Григорий, эти проклятые радения всеобщего греха. А ведь новый-то редактор, оказывается, не такой уж... И напрасно она его боялась... Только сильно больной человек.
И Зина из своей корректорской прислушивалась к малейшему шуму в его кабинете. И чуть что — бежала туда...
Когда Зина прощалась с Селивановым, переходя в свою квартиру, Екатерина Сидоровна напихала ей в узел всяких кренделей да ватрушек, а сам Митрофан сказал:
— Что ж, Зинаида, ступай со Христом. Ежели чем обижали тебя тут, извиняй, по-простому ведь все у нас...
— Что вы, дядя Митрофан...
— Ступай, ступай, Зинаида. Как ни ласковы люди, а свой угол, понятно, лучше. С ребенком-то одной трудненько будет. Да иногда Екатерина Сидоровна и навестит, постираться там поможет, прибраться. Ну а... Библию на вот тебе, почитывай. На студии, понятно, приходи, как положено. С сынком приходи — нянек много тут.
— Конечно, конечно, дядя Митрофан. Как же я теперь не буду ходить... И переписывать журналы буду ходить...
Зина сказала это не только в порыве благодарности Селиванову за приют и человеческую ласку. В ту минуту она была уверена, что связана с обществом, с верой в Иегову теперь навсегда. И в первые месяцы действительно регулярно ходила вечерами к Селивановым.
Но то ли потому, что жила теперь одна и на нее никто и никак не влиял, то ли потому, что, не поняв, правда, до конца, в чем же конечный смысл учения иеговистов, побаивалась все-таки (в самом деле — собираются тайно, как и члены секты Гришки-христа, всю свою литературу, кроме разве Библии, прячут, имена руководителей организации скрывают). Зина ходила к Селивановым все реже и реже. А потом и вовсе перестала.
Она жила теперь в новом, будто никогда раньше не известном ей мире. Сын с того времени, как она ушла от старух, ни разу не болел, рос крепким, шаловливым, звонкоголосым. Вечерами, когда Зина приносила его из яслей, он наполнял ее маленькую комнатку смехом, беспорядком, суматохой. Часто по его требованию Зина садилась на пол, начинала какую-нибудь игру. Иногда она «заигрывалась» больше, чем сын, и приходила в себя лишь после того, как мальчик просился спать...
В это время Зина нет-нет да и задумывалась о Митьке, окидывая взглядом комнату, представляла, как бы она выглядела, живи Митька здесь.
Но тут же встряхивала испуганно головой: «Нет, нет, не надо...» И снова думала о Митьке, и снова прогоняла эти мысли.
После всего, что с ней произошло, Митьке она прощать не хотела. Но и не думать о нем, с удивлением обнаружила Зина, тоже не могла.
В душе ее вроде осталась еще какая-то вера в Бога. Но и веря, оказывается, можно сходить в кино или просто, уложив в кроватку сына, потихоньку включить радио и целый вечер лежать, слушать. Ни у тех старух, ни у Селивановых радио не было. А ведь какое это удовольствие! Сколько новостей, сколько музыки, сколько радости за один только вечер! Можно, оказывается, рассмеяться громко чему-нибудь (а в жизни над многим можно весело и беззаботно посмеяться!), и никто за это не осудит, не одернет.
И Зина время от времени смеялась в своей корректорской. Сперва потихоньку, по привычке глуша свой смех. Потом все громче и громче.
Библию, подаренную Селивановым, сперва почитывала иногда, пытаясь понять смысл туманных фраз. Но, может быть, больше всего потому, что понять их было нелегко, открывала эту увесистую книгу все реже и наконец спрятала на самом дне чемодана.
Несколько раз ее на улице будто случайно встречал Селиванов. Он всегда радовался и каждый раз говорил:
— А я, Зинаида, на работу иду (или: с работы). Так ты чего же... на студии-то не ходишь?.. Это ведь, знаешь...
— Приду, приду скоро, — отвечала виновато Зина и неловко старалась быстрее проститься с этим в общем-то добрым человеком.
Уходя, чувствовала, что Селиванов глядит и глядит ей в спину.
Боялась Зина теперь одного — как бы не встретиться где с Христом Григорием, как бы сам он не заявился к ней. Дома всегда сидела взаперти.
У Зины оборвалось сердце, едва послышался однажды поздним вечером осторожный стук в дверь: он, Гришка...
Но это был не Гришка-Ефимка.
— А это, Зинаида Антиповна, брат Семен, — проговорили за дверью. — На минуточку, по весьма важному делу...
Зина колебалась: открывать — не открывать?..
— Да што ты в самом деле? Или сама выйди.
Голос, мягкий, спокойный, подкупил. Зина решила выйти. Но едва открыла дверь, «брат» втолкнул ее обратно в комнату и по-хозяйски заложил крючок.
— Что вы делаете? Что вам надо?! — воскликнула Зина. — Ребенка разбудите...
— Я не шумливый, только сама не ори.
Прокудин бесцеремонно уселся на кровать и начал... стаскивать сапог. Электрический свет мягко поблескивал на его тупом, только сегодня выбритом подбородке.
Зина мгновение постояла, держась за край стола, и кинулась к дверям. Но «брат» Семен схватил ее на полдороге, зажал рот широкой и жесткой, как неоструганная доска, ладонью.
— К-куда! У Ефимки богородицей была, а тут брезгуешь...
... Уходил Семен Прокудин перед рассветом, не зажигая электричества.
— Заруби себе одно: из общества нашего добровольно люди не уходят, — говорил он и, кряхтя, натягивал сапоги. — Если мы их отпускаем когда, дык только на время — срок отсидеть. А сроки свидетелям Иеговы дают разные... Значит, в эту пятницу чтоб была на студии. Да гляди мне...
С этого-то времени и перестал звучать Зинин смех в корректорской, глаза ее снова заледенели. И на вопрос Петра Ивановича — что это опять с ней происходит, Зина закричала, морщась от боли: «Вам-то какое дело, если... если и опять?!» — а вскоре, чтобы раз и навсегда избавиться от расспросов редактора, прямо сказала: «Давайте говорить о служебных делах».
И Петр Иванович, пожав плечами, стал говорить с ней только о служебных. Он, насколько это было для него возможным, не упускал ее из поля зрения. И ничего необычного за ней не замечал. В редакцию она всегда являлась вовремя, работу свою выполняла аккуратно. А к ее молчаливости и ледяным глазам он привык.

Глава 31
За окном зашумела машина.
— Ну ладно, там разберемся, — Председатель заторопился на улицу.
— Захар, возьми. Непогодь все-таки. — Филимон Колесников сорвал со стены тяжелый тулуп.
— Ага, давай... Ну, поехал... Да, — обернулся Захар у самого порога, — с Морозовых глаз мне не спускайте, с обоих. Приеду — тоже разберемся...
..."Газик" рванулся, стремительно выкатился за деревню.
Здесь, оказывается, свистела уже почти настоящая метель. Дорогу еще не перемело, но встречь неслись упругие белые ленты поземки, грозя разрезать машину на несколько частей. Потом «газик» нырнул в лес, стало потише.
Захар, глядя вперед, на качающиеся под ветром деревья, думал об Устине Морозове. «Если правда все то, о чем рассказала Наталья, то что же это за птица? И ведь Анисим, собственно, о том же... А мы со Смирновым недавно: „Не иеговист ли он, не пятидесятник?“ Какой, к черту... А впрочем, в этих сектах кого только нет! Может, в самую десятку угадал редактор?»
«Газик» снова выскочил на открытое поле. Ветер гнал снежную пыль теперь по всей ширине дорожного полотна, и оно дымилось, дымилось, словно собираясь вспыхнуть настоящим огнем.
Брезентовый верх «газика» продувало насквозь, и Захар продрог.
Он попросил шофера остановиться, взял с заднего сиденья тулуп, натянул его. Снова поехали. И только тут Захар вспомнил о письме, которое дала Наталья.
В письме было всего три фразы: «Здравствуй, племянница. Каково поживаешь? Приезжай в эту среду на базар».
Ни подписи, ни даты — ничего.

Эпилог
1
Для свидетельских показаний вызывали также Захара Большакова, Петра Смирнова, Варвару Морозову, Марфу Кузьмину и ее сына Егора. Впрочем, Егор сразу же добровольно пересел со свидетельской скамьи на скамью подсудимых, признавшись во всех своих делах.
Варька заголосила во весь голос, кинулась к Егору, прижалась к нему.
— Нет, нет... не может быть! — выкрикивала она, мотая головой. — А как же я тогда буду? А с кем же я...
— Ничего, что есть, то есть, — погладил ее по плечу Егор. — Отсижу да вернусь честным. Ты меня жди, Варюшка...
Вслед за ним поднялся Фрол Курганов и заявил, что его место тоже рядом с Егором, что он считает себя виновным в убийстве Марьи Вороновой.
Зал так и ахнул.
Клавдия со Степанидой в свидетели не попали. Но они тоже находились в районном клубе, где происходило заседание областного выездного суда.
Выслушав заявление Фрола, Клавдия ничего не сказала, только сильно-сильно побледнела. А Степанида в перерыве протиснулась к ней, облила торжествующе-злорадным взглядом:
— Попользовалась чужим мужиком? Натешилась счастьем? Так тебе и надо, потаскуха... И ему, убивцу...
Клавдия молча отвернулась.
Степанида больше в Озерки не ездила. Клавдия же в колхоз не возвращалась до окончания суда, жила у Зины.
Суд длился целых две недели. И все это время Зеленый Дол кипел, как в котле. В деревне с темна до темна только и было разговоров:
— Вот это Устин с Пистимеей... Морозовы так Морозовы. И как же мы только жили с ними!
— А ведь Демидку-то Меньшикова я помню еще. Чего он там, в суде, мелет?
— Да что... при нем документы нашли на другое имя. Для того, говорит, сделал, чтоб пенсию получать. А дружок его и брякнул: никакой ты не пенсионер, а этот... верховный иеговист...
— Вон как! Ну а он?
— А почем я знаю... Сегодня к ночи свежие новости будут.
— Захара-то как они, сволочи! Фрол-то, ничего себе... женил Захара...
— Как он, Курганов, Демида словил, не рассказывали на суде?
— Вызывал зачем-то его Меньшиков...
— Н-но?
— Вот тебе и «н-но»! У них одна лавочка. Ну а там... не поладили чего-то. Слово за слово — да за бороды. На шум подбежал Прокудин, ударил Фролку ножом. Только этому медведю что нож! Рыкнул лишь и, обернувшись, пнул Прокудина. Тот и присел, зажав руки меж ног. Тогда Демид пистолет к Фролову затылку подставил. Ну да Фрол... Сумел, в общем, и пистолет вывернуть...
— Ну, сушить теперь сухариков Клашке-то, молодухе. Ежели еще и про Марью Воронову все правда...

2
Зина обошла наконец старуху и побежала, не оглядываясь, вдоль улицы. Марфа двинулась к своей калитке, тыча перед собой, как слепая, костылем...
В клуб Зина зашла подавленная, напуганная этой встречей с Марфой, ее последними словами. Она села на свое обычное место и в течение всего дня озиралась по сторонам, надеясь отыскать в просторном клубном зале, битком набитом людьми, добродушно-восторженное, усеянное мелкими веснушками Мишкино лицо. Под вечер он все-таки попался ей на глаза. Увидев, что Зина смотрит на него, улыбнулся во весь рот, привстал и помахал рукой.
— Что же ты, Миша, не зашел утром за мной? — спросила Зина, когда окончилось заседание.
— Да мне показалось...что я тут со своими стихами тебе...
— Нет уж, ты заходи, пожалуйста, — попросила она. И, помолчав, добавила: — Мне надо поговорить с тобой... посоветоваться. Очень надо...
Через несколько дней на суде Зина рассказала обо всем, что видела, что ей пришлось испытать в секте Григория-христа, у иеговистов. Она также призналась, что кляузу на редактора ее заставили написать Меньшиков с Прокудиным. Но потом она опомнилась и в тот же день забрала ее у секретаря райкома.
Процесс кончился поздно вечером. Михаил подхватил Зину у самого выхода из клуба, закричал:
— Вот и все! Вот и все!! Ты понимаешь, что это все кончилось? — И зашептал в ухо: — А знаешь что? Давай до самого утра ночные поезда смотреть. Мы с Ксенькой уже договорились, — вон она стоит, ждет,
— Давай, — покорно сказала Зина, еще не пришедшая в себя от всего, что ей пришлось перенести.

Примечания
1   Уставщица — скитница, ведающая религиозными службами, наблюдающая за выполнением обрядов.
2   С т а я — несколько изб в скиту под одной крышей, соединяемых обычно меж собой сенями или крытыми переходами.
3   Лествица — древняя религиозная книга, особенно почитаемая старообрядцами.
4   Студия — кружок по изучению иеговистской литературы, состоявший обычно из пяти-десяти сектантов.
5   Краевой комитет — высший руководящий орган «свидетелей Иеговы» в стране. Иеговистская секта — глубоко законспирированная, скорее политическая, чем религиозная, организация. Ее деятельность в СССР запрещена.
Международный центр Общества свидетелей Иеговы находится в США, в Бруклине (пригород Нью-Йорка). Ответвления общества существуют более чем в ста странах.
Бруклинский международный центр разделил весь земной шар на десять «зон», в каждой из которых действует так называемое бюро.
Каждая «зона» делится, в свою очередь, на восемь-десять «отделов», созданных по государственно-территориальному признаку. «Зоны» и «отделы» возглавляются особо доверенными лицами бруклинского центра, руководящими работой иеговистских организаций в одной или группе смежных стран.
Так называемый «краевой комитет» иеговистской подпольной организации в Советском Союзе непосредственно подчинен «бюро Восточноевропейской зоны», находящемуся в Польше, а также активно поддерживается «бюро Среднеевропейской зоны», которое находится в Висбадене (Западная Германия).
«Краевой комитет» состоит из небольшой, глубоко законспирированной группы проповедников-профессионалов, имеющих большой опыт нелегальной политической работы. Члены «краевого комитета» нелегально разъезжают по стране, организуя деятельность иеговистских организаций на местах.
Далее структура иеговистской организации имеет следующие формы. «Краевому комитету» подчиняются два окружных зональных «центра» — западный и восточный, на которые разделена территория Советского Союза. Каждому «центру» подчиняются так называемые «стрефы», или «обводы», объединяющие «свидетелей Иеговы», проживающих в одной или нескольких областях.
«Стрефам» подчиняются «отделы», осуществляющие руководство «свидетелями Иеговы» одного или нескольких районов. «Отделы», в свою очередь, состоят из «групп», объединяющих низовые кружки («килки») иеговистов одного или нескольких населенных пунктов.
Все «килки», «группы», «отделы», «стрефы» и окружные зональные «центры» возглавляются более или менее опытными организаторами со значительным стажем подпольной работы — так называемыми «слугами». Члены «краевого комитета» считаются высшими «слугами» «свидетелей Иеговы».
«Слуга» нижестоящей организации имеет связь со «слугой» только первой вышестоящей. Но чаще всего он не знает ни имени, ни фамилии своего вышестоящего «слуги», так как связь осуществляется преимущественно через «пионеров» (курьеров), называемых «слугами святой охраны».
«Пионеры» — особо привилегированные и преданные иеговисты, в совершенстве постигшие искусство конспирации, тщательно оберегаемые и щедро оплачиваемые люди.
6   Ц ы б а  Н. Д. — активный иеговистский организатор, бывший руководитель «краевого комитета». В 1946 году с санкции бруклинского центра был переброшен из Польши в СССР под видом репатрианта. Арестован в 1952 году.
7  К н о р р  Н. Г. — президент Международного общества свидетелей Иеговы.
8   Bopкутинские теократические курсы — бывшая подпольная школа для подготовки иеговистских проповедников. В течение некоторого времени на этих курсах регулярно обучалось по 35 человек. Курсы действовали по программе, полученной из Западной Германии.
9   Иеговисты в переписке между собой, в отчетных документах, регулярно пересылаемых в вышестоящие инстанции, пользуются различными шифрами. Например, «мама» обозначает «краевой комитет» или любой другой руководящий орган. «Ян» — журнал «Башня стражи», «пекарня» — нелегальная типография, «овощи» — отчет о деятельности иеговистов и т.д. Шифры систематически меняются.


* В КГБ Свидетелей Иеговы называли "Иеговистами", перепутав с Ильинцами, которые называли себя "Иеговистами".

Источник